Ознакомительный фрагмент
Глава 1
…Телевизор заговорил глухо, будто из-под воды.
«…Сегодня ночью ВСУ атаковали пригороды Донецка…»
Эта, едва слышимая из зала, фраза неприятно резанула слух. Казалось бы, уже избитый пропагандистский штамп, но в нем была какая-то жуткая новизна.
Никита уже несколько дней старательно избегал новостей, и сегодня утром, включив на телевизоре канал «Культура», уже пошел на кухню готовить завтрак, как тот каким-то образом сменился «Россией 24». Со сменой провайдера такой сбой в работе приставки периодически случался, и Никита, уже привыкший к этому, спокойно переключался на нужный ему канал. Сегодня не стал.
Видимо, начались новости, из зала доносился слегка взволнованный голос диктора. Никита застыл над тарелкой с бутербродами, держа нож со срезанным куском масла, и, вслушиваясь в слова, внезапно ощутил, как внутри что-то холодеет.
Он не хотел слушать эти новости. И хотя голос продолжал рассказывать о санкциях, отведенных войсках и «обеспокоенности партнеров», в голове звучало только то, первое: «атаковали пригороды…»
После недолгой борьбы с любопытством он вернулся в зал и прибавил громкость. Но там шел уже другой сюжет и тоже тревожный.
Он выключил телевизор, чтобы не портить себе и так слабый утренний аппетит, вернулся на кухню. Каша закипела, он добавил соли и убавил огонь. Любопытство включилось опять. Рука сама потянулась к айфону и после недолгого сопротивления он открыл новости Яндекс.Дзена. Практически ничего нового, если не считать уже озвученного о ночной атаке ВСУ на пригороды Донецка и Луганска. Но что это означало?
Примерно месяц назад Россия отвела свои войска после учений — тогда это казалось концом напряжения. Наконец-то. На мгновение он поверил, что все уляжется, но теперь новости были другими, и — слишком похожими на тот кошмарный ритм, который предшествует большой беде.
В свои 35 лет Никита был человеком, который привык искать истину — упрямо, порой мучительно. Он никогда не позволял себе верить чему-то просто потому, что это звучит правильно. К тому же, вдохновленный поиском истины великими греками — древними философами, он проникся их гениальным озарением, что истина только одна, не две и не три. И поверил в это.
Но в российско-украинском конфликте эту истину ему найти никак не удавалось — Запад говорил: «Россия виновата». Россия говорила: «Украина виновата», и он переключался между российской и проукраинской, западной точкой зрения — словно маятник.
Он хотел верить своей стране — но не мог до конца. Слишком много противоречий. Слишком много боли с обеих сторон. Сердцем же он всегда был на стороне России. И еще — верил, почти по-детски, что добро в конце концов перевесит.
Каша сварилась, и он решил позавтракать у экрана телевизора под что-то спокойное на «Культуре» и, нажав кнопку на пульте, пошел на кухню за приготовленным завтраком.
— Новости с пометкой срочно… — Приставка, видимо, играя в свою зловещую игру, снова переключилась на «Россию 24». Тревожный женский голос опять неприятно кольнул в область сердца. Никита, начав накладывать в тарелку кашу, не выдержал, сердито бросил ложку на стол и, торопясь, пошел в зал.
— Ну что там опять?!
На «России 24» ведущая говорила быстро, срываясь на дыхание:
— … Сегодня ночью, около пяти утра, вопреки Минским соглашениям, вооруженные силы Украины, прорвав оборону сил ополчения ДНР и ЛНР, вступили в пригородную зону Донецка и Луганска. Имеются разрушения и жертвы среди мирного населения…
Казалось, звук идет в обход ушей — прямо в сердце.
У Никиты задрожали руки. Предчувствие чего-то ужасного начало овладевать его умом, затмевая способность мыслить. «Не может быть… Не может быть… Это все неправда…»
Больше всего в своей жизни он боялся войны. Война была его главным внешним страхом. Самым иррациональным, самым детским — и самым настоящим. Он помнил почти наизусть строки Л. Н. Толстого из романа «Война и мир» в главе о начале Отечественной войны, когда 600-тысячное войско Наполеона летом 1812 года пересекло границу Российской империи: «…12 июня силы Западной Европы перешли границы России, и началась война, то есть совершилось противное человеческому разуму и всей человеческой природе событие…»
Никита открыл украинские телеграм-каналы — там, будто в другой вселенной, царила эйфория: «Наконец-то!» «Добьем ватников и сепаров и возьмемся за русню!» От прочтения всего этого у Никиты становилось мерзко на душе.
«… — Сегодня, в 12 часов по московскому времени ожидается обращение президента Российской Федерации Владимира Владимировича Путина к российскому народу…» — словно кричала бегущая строка на экране телевизора.
У него заледенели пальцы.
— Уважаемые соотечественники. Дорогие друзья. Товарищи! Сегодня ночью украинские вооруженные силы, нарушив Минские соглашения, а также нормы международного права, пересекли линию разграничения огня и атаковали города Донецкой и Луганской народных республик. Используя тяжелую технику: танки, боевые машины пехоты, а также артиллерию и боевую авиацию, украинские войска атаковали города Донецк, Горловку, Дебальцево, Луганск. В данный момент идут боевые действия в черте этих городов. Имеются разрушения городских зданий и инфраструктуры, а также многочисленные человеческие жертвы. У границы с непризнанными республиками скопились многочисленные беженцы…
Никита слушал это выступление президента как в тумане. Он тут же, больше по инерции недоверия правительственным СМИ, начал искать информацию на западных ресурсах. Хотя понимал, что раз Путин делает обращение к народу, значит, дело серьезное.
Заголовки там: «ВСУ пересекли линию разграничения и стремительно заходят в города, контролируемые Россией», «Крушение планов Москвы. Украина возвращает контроль над своей исконной территорией» — лишь усилили тревогу.
…Речь президента продолжалась.
… — В связи с данной ситуацией, а также в связи с тем, что создается угроза южным границам Российской Федерации, я обращаюсь в Государственную Думу, а также в Совет Федерации с запросом на разрешение применить вооруженные силы России за пределами Российской Федерации…
«Война! Это война! Боже, боже мой!» Страх сковал все тело Никиты. Захотелось зажмурить глаза и как в детстве обернуть все в сон. В какую-то страшную сказку или ужасное кино, то, чего можно бояться только понарошку, потому что этого не существует. «Нет, не хочу! Только не война. Пусть что угодно, но только не война!» Тело обмякло, мысли стали путаться, появилось ощущение невесомости, и он проснулся.
Было еще темно. Взяв в руки айфон, он увидел дату: 10 ноября 2022 года. Сердце учащенно билось, состояние тревоги еще владело всем телом, но ощущение реальности начало возвращаться. Повернув голову, он увидел Оксану. Жуткий сон так овладел им, что он совсем забыл про существование любимого человека. Тут же почти прошла тревога, а увидев спокойное, безмятежное лицо своей девушки, спящей в такой непринужденной позе, он улыбнулся. Со сладкой истомой повернулся всем телом и обнял ее. Тепло и запах женского тела сразу согрели его взволнованную таким необычным сном душу, и он понял, что та реальность, иллюзорная, ненастоящая, гораздо хуже этой, настоящей, пусть сложной и противоречивой.
— Вот и славненько! — Лицо Оксаны скривилось в злой улыбке.
Это выражение ее лица каждый раз пугало Никиту — ему казалось, что рядом с ним находится не его ласковая и женственная девушка, родная и близкая, а какая-то совершенно чужая, ему не знакомая.
Они завтракали на маленькой, но уютной кухне квартиры-студии. Еще год назад они жили в убогой хрущевке на окраине Москвы. Оксана, терпеливо переносившая неудобства, еще раньше натерпелась за несколько лет жизни в Горловке, в полуразрушенном частном доме, практически без воды и электричества — Украина отключила Донбасс от электроснабжения и водоснабжения чуть ли не сразу после начала АТО. С того же злосчастного 2014 года правительство Украины перестало платить пенсии, и Оксана со своей мамой-пенсионеркой осталась практически без средств к существованию. От голода спасал огород и непостоянные заработки парикмахера — стригла Оксана великолепно, то есть была настоящим талантом, поэтому, несмотря на всеобщую бедность вокруг, клиенты почти всегда находились. Никита знал эту историю и именно поэтому так старался: снял квартиру поближе к центру, оформил льготную ипотеку и радовался каждому довольному взгляду любимой девушки.
Они сидели за красиво сервированным девушкой кухонным столиком и ели приготовленный ею завтрак: яичница с беконом, бутерброды с ветчиной, с сыром, с салом и зеленью, очень аппетитные на вид, творог с медом. Все было вкусно и сытно. Никита с удовольствием ел и любовался своей девушкой, в то время как та, изящно держа вилку в правой руке, большим пальцем левой руки, нежно склонив голову, аристократично двигала по экрану айфона.
Оксана была яркой южной украинкой со жгуче-черными волосами, заплетенными в тугую косу; со смуглой кожей, правильными чертами лица она очень напоминала портреты девушек-скифов с интернета, от которых предположительно и произошли южные и восточные славяне. Немного широкие скулы и раскосые хоть и большие глаза были живой иллюстрацией к «Истории России» профессора Сергея Соловьева, согласно которой очень часто девушки-кипчанки становились женами своих западных соседей — русских мужчин.
И вот эта, так пугающая Никиту, улыбка.
— Милая, что ты такого там прочитала?
— Прочитала… Но неважно. Тебе лучше не знать.
— Не понимаю.
— А ты и не поймешь.
На прекрасном лице девушки снова появилась та самая улыбка, но уже с заметной грустью.
— Странная ты какая-то.
— Это вы странные! — вдруг с непонятной резкостью ответила Оксана.
— Кто мы?
— Вы. Русские.
— Русские?! — Никита даже слегка остолбенел. — О чем ты?
— Да все о том же. Ладно… Проехали. Давай попьем кофе лучше. Тем более это хорошая европейская привычка.
— Да что с тобой?
Никита как будто не узнавал девушку, с которой жил под одной крышей уже почти год.
Что-то похожее он замечал в ней несколько раз уже и раньше. Это было что-то типа немотивированной агрессии, но не к нему, а кому-то или чему-то абстрактному. Это он относил к посттравматическому синдрому после жизни на Донбассе, откуда она уехала после гибели своей матери. В России Оксана получила статус беженца, после чего они и познакомились.
Оксана в целом была спокойной, задумчивой девушкой, но, бывало, показывала свой южный темперамент — могла устроить свару на пустом месте, например, на рынке, когда ей вдруг казалось, что ее обманули.
Она могла и вспылить в общении с Никитой, не обвиняя того прямо, но косвенно намекая, что именно она права в данной ситуации. В этот момент ее зеленые глаза чудесным образом становились карими, и ее спутник удивленно смотрел на такое почти магическое превращение.
Но он любил ее, любил всей душой, обожал и восхищался и потому прощал ей практически все ее перегибы и перекосы. Тем более что, оформив льготную ипотеку, он твердо решил в ближайшее время сделать ей предложение, чего и она ждала от него — в этом он был уверен, и это его очень вдохновляло.
Никита работал системным администратором в Центральном банке России и по совместительству программистом, поэтому имел право на ипотечный кредит по очень льготным условиям. Российские власти пошли на такой шаг, чтобы остановить массовое бегство работников IT-отрасли из страны, среди которых было много молодых людей, в панике начавших покидать страну чуть ли не с самого начала СВО, а особенно усиленно после объявления о частичной мобилизации.
Никита, хоть в душе и не поддержал СВО, но сбежать из страны мыслей не имел. Почему-то и желание хитрить и выкручиваться у него тоже отсутствовало, и он решил, что если его призовут, то в армию пойдет. Такие мысли у него возникли и в конце сентября, когда объявили частичную мобилизацию…
— Милая, так чего ты там опять начиталась?
— Возьми, да сам прочитай. Что ты ко мне пристал.
— Где?
— Да хоть где. Можешь на Дзен.
— Так, а что случилось-то, ты не можешь сама сказать?
— А случилось то, что и должно было случиться.
— Да что?!
Никита уже начал волноваться. События в стране и в мире расшатали его не такую уж крепкую нервную систему. Переживал он еще и из-за того положения, в котором оказалась его родина. От той изоляции и тотальной критики со стороны западного мира. Будучи человеком широких взглядов и с детства увлекшись компьютерами, а потом и информационными технологиями, он был «воспитан» в том убеждении, что самые передовые IT-технологии — это западные, заводы и фабрики, отстроенные по самому последнему слову техники, образование и наука — это все там. А здесь…
Открыв новости, он вздрогнул. В груди похолодело.
«9-го ноября 2022 года Российские вооруженные силы оставили Херсон, начав передислокацию на левый берег Днепра».
Судорожно пролистав новости других агентств, он осознал, что это не фейк и действительно правда. Лента Яндекса обновилась, и Никита прочитал и свежую новость о том, что «начался плановый отход российских войск из Запорожской Народной Республики и Харьковской области Украины». Промелькнула мысль: «Бог мой! Как же так? Ведь только что прошел референдум, люди проголосовали за вхождение в состав Российской Федерации, а мы выводим войска и оставляем их на произвол судьбы!»
Тут он почувствовал на себе взгляд Оксаны. Подняв голову, увидел блеск злорадства в ее глазах, и это его очень задело.
— Чему ты радуешься?
— Восстановлению справедливости.
— Какой справедливости! — чуть ли не вспылил Никита. — Что в этом хорошего. Тут нет никакой справедливости. Люди голосовали за вхождение в состав России, а теперь их бросают. Да еще сдают территории. Это же позор.
— Позор — вся ваша СВО. И это только начало. А от Херсона и до Крыма недалеко.
— Да что с тобой, Оксана? Ты с ума что ли сошла? Какой Крым?!
Глаза девушки вдруг наполнились гневом. Красивые губы сжались, на совсем еще молодом лице появились морщины.
— Не смей меня оскорблять. Ватник!
— Что?! Что ты сказала?!
Никита не мог поверить своим глазам и ушам. Это как будто происходило не с ним. И тут он внезапно вспомнил сон, который приснился ему этой ночью. Стало страшно. Появилось ощущение какой-то неотвратимости. И тут же появилось чувство вины, и, чтобы как-то снять это тягостное состояние из жуткой смеси страха, вины и отчаяния, он, включая логику, что выручало его каждый раз в иррациональных ситуациях, медленно, убеждающим тоном заговорил:
— Дорогая, ты пойми. Крым — это уже все. Он уже русский, и Россия его никогда не отдаст, и, если Украина попытается его отбить, это будет жуткое кровопролитие. Возможно даже с применением оружия массового поражения… А там и до третьей мировой недалеко.
— И пусть! Лишь бы вашей России не было на этой планете. Вы… вы… агрессоры! Вы вторглись в нашу землю. Что, вам своей земли мало? Вам еще нашей захотелось.
— Да что ты несешь, Оксана! Россия тебя приютила, платит тебе пособия…
— А не надо было лезть со своим русским миром к нам, тогда бы и пособия платить не пришлось. Мы бы сами разобрались. А теперь… Теперь… Кругом разруха, наши мужчины гибнут… Люди гибнут. Вы… варвары… азиаты чертовы!
И Оксана, уже не в силах сдерживать слезы, разрыдалась. И тут Никита впервые по-настоящему почувствовал душевную боль своей любимой. Он как будто не просто встал на ее место — он стал ею самой: человеком, потерявшим самого родного человека на свете — мать. Теперь она была сиротой. Отца Оксана потеряла уже давно: он погиб в автомобильной аварии.
«Беженка, несчастная женщина», — вдруг как будто выстрелила фраза в голове молодого мужчины. И это глубокое чувство сострадания мгновенно перебороло поднявшиеся в душе обиду и гнев. На его глазах навернулись слезы, и Никита приблизился к девушке, пытаясь ее обнять.
— Какие же вы братья? — продолжая рыдать, с болью в голосе проговорила Оксана, слабо сопротивляясь объятию. — Мамочка моя была бы жива, если бы…
Слова стали путаться, и Оксана, разрыдавшись еще больше, уткнулась в грудь Никиты.
Глава 2
С вечера Никита находился под тяжелым впечатлением от разговора с Оксаной. В ту ночь они спали отдельно: она в зале, а он на кухонном диванчике, на котором удалось уместиться, только свернувшись калачиком.
Сомнения, которые за несколько месяцев СВО успели отступить куда-то вглубь, вернулись с прежней силой. Он уже почти научился жить с мыслью о «неизбежном зле» — не самом страшном из возможных — и вдруг все всплыло снова. Он снова потерял покой. Но больше всего болело от ее слов. Оскорблений и обвинений. Он ясно чувствовал: эта враждебность не только к некоему абстрактному русскому миру, но и к нему самому.
В этой озлобленности было что-то болезненное, даже не совсем человеческое. Сочувствуя ей, почти принимая ее позицию по поводу СВО, он все же не мог принять одного: ненависти к русским как таковым. «Как можно ненавидеть целый народ? — думал он, уставившись в темноту. — Мы же, русские, не испытываем ненависть, например, к немцам, к немецкому народу. Хотя то, что выдалось сейчас на долю украинцам, даже мысленно рядом не стояло с теми страданиями, которые фашисты причинили нашим людям».
«И даже если вспомнить сам период Великой Отечественной, когда фашистская армия шла по направлению к столице нашей Родины, сжигая все на своем пути, убивая мирных жителей и красноармейцев, издеваясь над ними, даже тогда русский народ не испытывал ненависти к немецкому народу как к этносу, к простым немецким людям, пусть и поддавшимся жуткой нацистской пропаганде, к самой Германии как стране с богатой и самобытной историей, — продолжал размышлять он. — Да, советские люди ненавидели фашизм и фашистов, но не немцев как нацию — нет. А эти…»
Он уже видел эту новую, тяжелую ненависть раньше — в другой девушке. Он наткнулся на нее во «ВКонтакте» в первые дни СВО. Тогда он в полушоковом состоянии пытался хоть как-то все понять и объяснить, общаясь с разными людьми. Это была киевлянка, и записи, оставленные ею, дышали болью и злостью. Он попытался логически обосновать, почему российское правительство решило начать СВО. Но девушка ни в какую не воспринимала его доводы, и когда он решил принести подобие извинения, написав, что русские и украинцы — это братья, то в ответ прочитал такие слова, что у него буквально волосы встали дыбом. Он не помнил в деталях, но звучало это примерно так: «в гробу мы видели таких братьев, чтоб вы сдохли, я вас ненавижу».
Это было не просто отторжение. В этих словах чувствовалась какая-то окончательная черта, как будто русский народ совершил какой-то проступок, грех, который нельзя ни простить, ни забыть. Теперь те же чувства он уловил в голосе Оксаны.
К чувству вины примешивалась злость, к злости — жалость. Раздвоенность становилась почти физической: разум пытался найти логическое объяснение этому разлому единого, как ему казалось, славянского мира, а сердце болело от ее слез, от рассказов о погибшей матери.
В качестве слабого утешения всплывали другие, привычные мысли: «В конце концов, это вы пришли к нам, спасаясь от польского рабства. Это мы вас приняли как братьев, защищали от поляков, от крымских ханов, от турецкого султана…»
Он поймал себя на том, что спорит с кем-то воображаемым, а не с ней. Эта внутренняя полемика качнула маятник еще раз — и только тогда сон, наконец, смыл обрывки мыслей. Он так и заснул с этим раздвоением.
Утро выдалось тяжелое. Оксана сидела за столом угрюмая, с тем застывшим выражением лица, которое Никита всегда боялся — как будто человек еще здесь, но внутренне уже совсем далеко.
У него самого настроение было ненамного лучше. Он плохо помнил, как заснул на кухонном диванчике, только ощущение какой-то сдавленности осталось в теле, будто всю ночь кто-то сжимал его в недобрых объятиях.
Женское начало все-таки победило в девушке: завтрак был готов, стол накрыт так аккуратно, словно вчерашний вечер не существовал.
Это тронуло Никиту. Он подошел к ней и обнял ее сзади. Она замерла на мгновение, но потом очень мягко, почти вежливо, высвободилась.
— Как ты там… спал на диване? Наверное, жестко?
— Терпимо, — попытался он улыбнуться. — Даже почти выспался. А ты?
— Я нормально. Настроение просто… — она пожала плечами, — на нуле.
Никита захотел перевести все в теплый тон, смягчить:
— Мне кажется, ты слишком болезненно все воспринимаешь… — начал он, но она тут же, мгновенно вскипев, прервала:
— А как мне это воспринимать?! На мою страну напали. Ее бомбят, людей убивают, дома разрушают…
— Блин… Оксана, ну что ты несешь? — сорвалось у Никиты. — Ты бы сама себя послушала. Никто не бомбит твою страну. Ты вообще видела, как выглядит бомбежка? Великая Отечественная — вот там бомбили? Посмотри фильмы про нее, и ты увидишь… как бомбят, убивают… разрушают… — От незаслуженных упреков в адрес его страны он даже терял слова.
— Да?! — Глаза ее вспыхнули. — А ты видел Мариуполь? Так на! Смотри!
С этими словами Оксана резко взяла свой айфон и, недолго порывшись в нем, поднесла к лицу своего мужчины экран. Обугленные стены, пустые глазницы окон, завалы бетона.
— Девяносто процентов домов разрушено. Больницы, школы, детские садики… А сколько погибших гражданских. Это не бомбежки?!
— Нет. Это не бомбежки. Это результат городских боев…
На душе Никиты было очень тяжело. В области сердца скребло и жгло. Эти картины он уже видел — и каждый раз будто обливал себя холодной водой.
Да и российское телевидение это не скрывало. Не приняв СВО с самого ее начала, он подсознательно постоянно искал логические объяснения и нравственные обоснования необходимости ее начала. И постепенно, понемногу он их находил, что давало столь вожделенный, но шаткий покой.
Но продолжать спор с Оксаной ему этим утром совсем не хотелось. И тут внезапно — как вспышка в голове — вспомнил свой сон и, подхваченный некой мыслью, какой-то смутной идеей, обратился к своей спутнице.
— А если бы Украина напала первой?
Оксана моргнула, словно не сразу поняла.
— Что ты имеешь в виду?
Никита вздохнул, собрался с мыслями.
— Я хочу сказать… Украина ведь отказалась исполнять Минские соглашения. Официально. Зеленский это признал сам в двадцать первом.
— И что? — Оксана отозвалась сразу, даже не подумав. В голосе ее снова появилась та жесткость, от которой у него внутри что-то сжималось.
— Как что? — Никита поднял руки, будто пытаясь удержать свою девушку от нового срыва. — Если не выполняются Минские соглашения, то что делать-то? Какие еще могут быть сценарии?
— Значит, надо заключать другие соглашения, — сказала она это холодно, почти машинально. — Минские нас не устроили.
— Нас?
— Нас, не нас — какая разница? — Оксана отвела взгляд. — В конце концов, Украина — это моя родина, я там родилась.
— Ну, ладно, пусть. Тогда какие перспективы? Украина не хочет выполнять Минские соглашения, а ДНР и ЛНР не согласны с условиями противоположной стороны.
— Вопрос решается просто. Вернее, решался просто: чемодан, вокзал, Россия.
Никита замер. На секунду он даже не поверил, что это говорит человек, так долго страдавший вместе с теми людьми, которых она так буднично предлагала просто изгнать со своей земли.
— Ну что ты говоришь, Оксана! Это же земля, на которой люди жили сотни лет, их дома, поля, реки, города, села. Почему они должны это все бросать и уезжать, пусть даже в дружественную Россию?
— Потому что они не хотят жить в Украине, — бросила она.
— Да они хотят! — Голос Никиты сорвался. — Но они просто хотели сохранить свою связь с Россией. Уклад, язык. Не хотели украинизации. Как в Крыму — автономию, и все!
— Ага, чтобы потом провести референдум и отделиться, — перебила она мгновенно.
Он закрыл глаза — слишком знакомая спираль. Все тот же тупик, в который они заходили много раз.
— Это какая-то вечная дискуссия… — сказал он тихо. — Вот смотри: у нас есть регион — Чечня. Чеченская Республика. У нее автономии — больше, чем у кого-либо. И что? Никто не требует там провести референдум и отделиться.
— Это другое. Там репрессии…
— Какие репрессии, господи… — устало выдохнул Никита. — Люди живут, как хотят. Единственное условие — соблюдать федеральные законы. И пока там шла война, российское правительство относилось к Чечне как к полноценному региону России. Ни в чем не ущемляло. А что сделали вы? Извини, я хотел сказать, правительство Украины. Они отключили воду. Электричество. Перестали платить пенсии. Отключили банки. Это же… ну это геноцид, Оксана.
Она отвернулась. На секунду он увидел подобие судороги на ее лице. Она молчала — в этом молчании было признание. И боль. И утрата.
Наступила пауза. Оксана сидела молча и с недовольным видом ковырялась вилкой в своей тарелке. Никита видел: она не могла опровергнуть сказанное. Да и часть его слов касалась ее собственной судьбы, что особо ранило.
Он решил попробовать еще раз, мягче:
— И все-таки… ты мне не ответила. Как бы все развивалось? Украина не выполняет Минские соглашения, вооружается, тренирует армию у инструкторов НАТО. К чему она готовится?
— Это ясно как божий день. К возвращению Крыма и восстановлению конституции на Донбассе. Украинской конституции, — снова как бы завелась молодая женщина.
— Но это же глупость… — Никита покачал головой. — Не лучше ли было провести децентрализацию или федерализацию — называй, как хочешь, и дать автономию Донбассу.
— Чтобы потом через него шло русское влияние?
— Да, боже мой! Что плохого в русском влиянии?
— Нам совка хватило.
— Да ты хоть знаешь, что Украина была самой цветущей союзной республикой в Советском Союзе, самой развитой в промышленном плане, самой богатой и с самым высоким уровнем жизни.
— Не знаю и знать не хочу.
Несколько секунд они сидели молча. Вдруг Оксана будто встряхнулась, словно переключила внутренний тумблер.
— Ладно… — сказала она неожиданно миролюбиво. — Нам надо сбавить обороты. А то еще разругаемся.
Она попыталась улыбнуться — вышло плохо, но Никита заметил попытку, и это его тронуло.
— Я, вообще-то, что хотела сказать… — продолжила она уже совсем другим голосом — легким, почти игривым. — Я хочу, чтобы ты познакомился с одним очень интересным человеком.
— С кем? — Никита насторожился.
— С французом. Он сейчас в Москве по гуманитарной линии. Он помогает в Центре беженцев. Я познакомилась с ним там.
Француз. Слово прозвучало не то чтобы подозрительно — скорее странно, как-то сторонне. Никита нахмурился.
— Француз? А что ему надо в Москве?
— Я же говорю, что работает с ОБСЕ. Или с какой-то правозащитной организацией… Я до конца не разобралась. Но человек он очень, очень интересный. Его зовут Жюльен.
Она сказала это так, как произносят имя человека, который занимает в мыслях больше места, чем должно.
Он увидел это и почувствовал легкий укол ревности.
— И как давно вы общаетесь? — спросил он, стараясь держать голос ровным.
— Ну… — она на долю секунды замялась. — Наверное, месяц.
Месяц. Слово прозвучало слишком спокойно, буднично — как будто ничего не изменилось. Но изменилось. Никита почувствовал это ясно.
— И где вы общаетесь? — спросил он. — В Центре?
— В основном — да, — ответила она чуть быстрее, чем надо.
— А не в основном?
— Ну… в кафе… пару раз кофе попили. Он нормальный человек, не приставал.
Никита отвернулся на мгновение, чтобы скрыть вспышку ревности.
— Еще бы он к тебе стал приставать, — с легкой досадой проговорил он.
— Успокойся, дорогой. Давай пригласим его к нам домой. Мне очень хочется, чтобы ты с ним познакомился, он очень образован, начитан, знает несколько европейских языков. Это истинный представитель той самой Европы, куда мы так стремились.
— Стремились, — с сарказмом произнес Никита. И, немного отвернувшись в сторону, одновременно собирая посуду с кухонного стола, добавил: — И достремились.
— Ладно. Не ворчи. В общем, я его приглашаю. Кстати, он из Парижа, прилично говорит на русском. С акцентом, правда, но понятно. Ты же ведь увлекаешься изучением французского. Поболтаешь с ним. Кстати, он прекрасный знаток истории и сможет просветить тебя во многом.
— Не надо меня просвещать. Я и так историю знаю…
— Хм. Не ты ли приводил слова Сократа: «я знаю, что я ничего не знаю». Ладно, я побежала в центр. У нас там собрание. Да и за выплаты надо расписаться. До вечера!
Как только дверь за молодой женщиной закрылась, Никита задумчиво произнес: «…А другие и этого не знают… Ладно, посмотрим завтра, что за фрукт».
Глава 3
На следующий день, день прихода французского гостя, Оксана, проведя больше чем обычно времени перед зеркалом, надела одно из своих любимых платьев, в котором она выглядела очень молодо и привлекательно. «Умеют же украинские девушки преподнести себя», — с непривычной ревностью подумал Никита.
— Дорогой, оденься посолиднее.
— Как хочу, так и оденусь.
— Ох, и ворчун же ты, — поглядев на часы, с легким радостным волнением произнесла Оксана. Раздался звонок в домофон.
— Здравствуйте, здравствуйте! Проходите, будьте как дома. Жюльен. Никита, — представила мужчин друг другу порозовевшая девушка.
Француз оказался мужчиной примерно лет пятидесяти, ростом чуть выше среднего, довольно дорого и модно одетым в белую рубашку и брюки, обтягивающие его вполне спортивное тело. На первый взгляд это был типичный француз: брюнет, слегка орлиный нос, то ли загорелое, то ли смуглое худощавое лицо с выразительными глазами и чувственными губами. В профиле гостя было что-то резкое, горное, и Никита почему-то подумал: «Корсиканец».
— Очень, очень рад с вами познакомиться. Вы есть прекрасный, очень интеллигентный юноша, — с легким иностранным гортанным акцентом, по-французски делая ударение на последний слог, произнес гость.
Широко улыбаясь, он пожал руку так энергично, будто пытался сразу перехватить инициативу. Но Никита не почувствовал тепла от этой улыбки. Наоборот, от того, что взгляд француза был чуть дольше, чем принято, тот сразу почувствовал дискомфорт.
Но это чувство быстро исчезло, как только Оксана, со свойственной ей женственной хозяйственностью, проводила мужчин в гостиную и, рассадив их в удобные кресла, быстро принесла им по бокалу коктейля и фрукты, поставив их на столик, покрытый изящной скатертью. Светлая прибранная комната с гармонично расставленной мебелью добавляла уюта.
— Оксана сказала, что вы изучаете французский? — Жюльен повернулся к Никите, уверенно держа бокал в руке, и в голосе его появилось живое любопытство. — Для меня это всегда знак хорошего вкуса.
Он говорил почти без акцента, ровно и спокойно, так что первое впечатление «чужестранца» стало рассыпаться.
— В свое время, — добавил он, — половина вашей аристократии не то что говорила, даже думала по-французски. Пушкин, кстати, тоже. Не зря его у нас называли presque Français1.
— Да, — кивнул Никита и внезапно для себя эмоционально добавил: — Я обожаю этот язык.
— Это очень похвально. Хотя… французский — странный язык, — усмехнулся Жюльен. — На нем ругаются, пишут поэмы и объявляют революции. Для русской аристократия это была почти вторая кожа. Неудивительно, что Пушкин его любил. Ведь это язык великого Вольтера и Декарта, а значит, язык свободомыслия и науки.
— И русофобии, — вдруг неожиданно для себя вставил Никита.
Оксана метнула на него укоризненный взгляд, а у Жюльена в уголке губ на миг мелькнуло что-то похожее на ухмылку — и тут же исчезло.
— Ну-ну, Никита, — мягко отозвался он. — Франция всегда была другом России.
— Особенно в 1812 году. Когда вы через Неман переправились.
— C’est vrai, mais2… Так-так, — миролюбиво отпарировал француз. — История — сложная дама. Бывали времена и похуже. Но согласись: ваши лучшие умы разговаривали с Европой именно на этом языке.
Никита, не покидаемый невесть откуда взявшимся желанием противоречить, уже собрался съязвить в ответ, как Оксана, чувствуя, что никак не устанавливающийся между двумя мужчинами контакт грозит перерасти в скрытую конфронтацию, перевела разговор на другую тему.
— Мальчики, идемте к столу, закуска уже готова.
Мужчины переместились с дивана спальни на кухню. Никита не ожидал от себя, преклоняющегося перед европейскими ценностями, такого приступа критики в адрес европейца. К тому же патриотизм, вдруг заигравший в нем, он считал чувством достойным больше подневольного, а не свободного человека. Французский гость же был приветлив и, видимо, дружелюбен.
— Ребята, настоящее французское! Марочное.
— О! Какой прелесть, Оксана! — От Жюльена пошла какая-то волна доброжелательности. Никита сразу ощутил тепло в груди и расслабился.
— Ребята, я так рад за вас, вы такие молодые и красивые, живете в прекрасном городе. Очень жаль, конечно, что возникла такая тревожная ситуация, связанная с СВО… — Жюльен снова заговорил без акцента на чистейшем русском, как будто задумавшись о том, в каком направлении повести ему разговор. — Давайте выпьем за мир. Чтобы прекратились все военные конфликты, за свободу народов и свободу человека — самое святое, что есть у нас, за простых людей.
Все трое с энтузиазмом подняли фужеры с вином и выпили.
— Знаете, в такой прекрасный день очень не хочется говорить ни о каких делах, тем более о политике. Хотя и политика — это продолжение истории, но всё-таки подальше бы от нее. Никита, мне Оксана сказала, что ты очень талантливый программист.
— Скорее системный администратор. И я бы сказал, обычный.
— Ну, ну. Зачем скромничать? Мне, конечно, очень нравится эта русская черта, но лучше брать пример с европейцев, уверенность помогает добиваться больших высот.
— Никита не верит порой в себя, он очень способный молодой человек, из-за чего он мне и понравился. Но с недостаточной инициативой, — вступила в разговор Оксана.
— В банке? — вдруг вскользь уточнил Жюльен. Никита кивнул.
— В Сбере?
— Центральном.
— О, серьезное место, — не развивая тему, заметил француз. — Значит тебе доверяют.
— Он там на хорошем счету, но хотелось бы большего, — опять взяла слово девушка.
— А говоришь, не талантливый, — учтиво прервал Оксану Жюльен. — Наверное, туда трудно попасть?
— Непросто.
— Ну, вот, опять я о делах. Такие мы, европейцы, как говорят о нас ваши СМИ: материалисты. Никита, расскажи, каковы твои успехи во французском?
Это было страстью Никиты — изучать иностранные языки. Он хорошо владел английским и несколько месяцев назад вдруг решил основательно освоить французский. Читая книги Достоевского, Толстого, он выяснил, что дворяне начала и середины 19 века прекрасно знали французский язык, свободно на нем говорили. А когда он узнал, что его любимый поэт Александр Сергеевич Пушкин настолько хорошо владел французским, что имел даже прозвище «Француз», то принял твердое решение овладеть этим изящным и красивым европейским языком.
— Начал относительно недавно, поставил цель, нашел хорошего преподавателя, раз в неделю у меня урок онлайн.
— Bien! Tres bien!3 — произнес на французском Жюльен и добавил опять с акцентом: — Я есть всегда в твоей распоряжении.
Вдруг он небрежно наклонился вперед, словно между делом.
— Кстати… любопытные новости. Вашу группировку в Херсоне начали отводить. Старый красивый город… украинский, как они у нас говорят. Русская армия есть переправляться на левый берег Днепр.
И от странного сочетания безупречного русского и намеренно ломаных фраз, от скользящей улыбки и искажения фактов Никите вдруг показалось, что воздух в комнате стал плотнее. Будто между ним и французом натянули невидимые нити. Нити стягивали и тянули вниз. Но Никита не собирался так легко уступать.
Тут, как будто поняв ощущения молодого мужчины, француз, доверительно улыбаясь, откинулся на стуле, прикрыв веки, — буквально на мгновение, после чего провел рукой по воротнику рубашки и виновато опустил голову. И вдруг Никита почувствовал странный толчок внутри, похожий на легкое смятение — как будто на мгновение ему стало проще согласиться, чем возразить.
Жюльен открыл глаза. Взгляд его был прежним — дружелюбным, почти теплым, только в глубине что-то дрогнуло — словно удовлетворение.
Никита машинально перевел взгляд на Оксану. Та смотрела на гостя с искренним восхищением. Но в этот раз ревность в нем не взыграла, а вдруг в голове с тревогой пронеслась фраза: «что же это такое здесь происходит?» Француз словно почувствовал эту ноту напряжения — и мягко перехватил инициативу:
— Что-то мы скучно сидим. Давайте выпьем этого прекрасного французского вина — оно слишком хорошее, чтобы стоять без дела. Оксана, chère amie4, как там у украинцев: «налейте, пожалуйста»! — произнес Жюльен.
Он сказал это легко, чуть игриво, совсем без нажима, и все же в его тоне была непрошеная естественность человека, который уже чувствует себя хозяином вечера.
— Это у русских, — проговорил Никита, как бы пытаясь выпутаться из чар француза и вернуть себе внутренний баланс, но голос прозвучал глуше, чем он хотел.
Глава 4
На следующий день утром Никита позвонил своему старинному другу и договорился о встрече. Ему срочно нужно было поделиться впечатлениями и мыслями от трех прошедших дней, которые по насыщенности событий — странный сон, ссора с Оксаной, необычный гость — вмещали в себя чуть ли не месяц жизни.
Святослав, друг Никиты, держался примерно таких же убеждений, как и он сам, и тоже был разносторонним, образованным и неравнодушным к тому, что происходит в мире, любознательным молодым человеком. Он был «технарем» по образованию — закончил физмат МГУ, но по склонностям больше гуманитарий, как и Никита. Работал ассистентом кафедры Общей и теоретической физики там же, в МГУ.
Они встретились в своем любимом кафе «Студент и его профессор», которое находилось рядом с главным корпусом МГУ. Задумка заведения была в том, чтобы студенты и их преподаватели могли познакомиться ближе, пообщаться неформально за чашкой кофе, провести небольшой мозговой штурм, а возможно, даже подискутировать в группе в стиле Сократа.
Святослав немного опаздывал, и Никита, в ожидании друга, глазел по сторонам. Людей было мало — все-таки одиннадцать утра буднего дня не самое подходящее время для разговоров. Лица посетителей были спокойны, если не сказать безмятежными: несколько человек сидели в одиночестве, кто-то задумчиво пил кофе, кто-то поглощал свой завтрак с газетой в руке, кто-то ковырялся в смартфоне, две девушки с радостными лицами непринужденно разговаривали и периодически громко смеялись.
«Я что, один на нервах из-за ситуации в стране и мире? — думал Никита. — Они вообще понимают, в каком серьезном положении оказалась их родина? Ведь если наши войска отступают чуть ли не по всему фронту… Ну не по всему, но в нескольких местах… Оставили Херсон. А Херсон — это символ… А если прорвут оборону на юге, то выйдут к Азовскому морю и Крыму, и тогда…»
Мысли вдруг понеслись, как упряжка лошадей, потерявшая управление. При последней мысли стало совсем не по себе. Он с завистью смотрел на окружающих. Их беззаботность уже начала раздражать его, когда появился Святослав.
— Привет! Ты чего такой мрачный?
Они пожали руки и обнялись. Не виделись почти месяц: Святослав взялся за кандидатскую диссертацию, и ему было совершенно не до встреч, да и сам Никита был сильно занят.
— Да станешь тут мрачным!
— Что-то случилось?
— Да уж случилось. А народ такой же беззаботный, как будто ничего не происходит.
— Ты по-прежнему так близко к сердцу переносишь все это. Образуется все равно. Не переживай.
— Да как тут не переживать! В тридцать девятом тоже все успокоились. После Мюнхена. А через два года — оп-па, и Вторая мировая. Через шесть лет — пятьдесят миллионов погибших и пол-Европы в руинах. А сейчас на кону гибель цивилизации. Я вот не понимаю… Святослав, скажи, ну куда эти украинцы лезут? На что они рассчитывают? Я, конечно, не вижу ничего хорошего в этой СВО. Могли бы дипломатическим путем договориться. Тем более — так быстро потерять остатки авторитета в мире и стать почти изгоем…